Взятие Бастилии

Утром 14 июля 1789 года тысячи парижан собрались перед Бастилией — средневековой крепостью в восточной части Парижа. Большинство пришло не ради освобождения заключённых. Людям нужны были порох и боеприпасы. Накануне горожане вооружились десятками тысяч мушкетов, взятых из другого королевского здания. Но без пороха мушкеты бесполезны, а большой запас пороха перевезли на хранение в Бастилию.

Представители толпы вошли в крепость для переговоров с её губернатором, маркизом де Лоне. Пока переговоры затягивались, некоторые нападавшие забрались на крышу караульного помещения и перерубили цепи внешнего подъёмного моста. Мост упал, толпа хлынула во внешний двор, и защитники открыли огонь. Несколько часов стороны стреляли друг в друга. Многие нападавшие погибли, тогда как защитники, укрытые за толстыми стенами, почти не понесли потерь.

Перелом наступил после полудня, когда подошли подразделения Французской гвардии. Эти солдаты должны были защищать короля, но перешли на сторону народа. Они привезли пушки и навели их на главные ворота. Де Лоне, располагавший лишь небольшим гарнизоном и скудными запасами пищи и воды, согласился сдаться. Около половины шестого ворота открыли, и толпа заняла крепость.

Победа завершилась насилием. Де Лоне потащили по улицам к ратуше и убили; его голову отрубили и пронесли на пике. Нескольких защитников тоже убили. Позднее в тот же день по городу пронесли голову главного городского чиновника Жака де Флесселя, которого обвиняли в предательстве народа. Эти убийства уже тогда потрясли некоторых очевидцев и остаются частью истории события.

Бастилию построили в 1370–1380-х годах, во время Столетней войны, при короле Карле V. Она защищала ворота Сен-Антуан — восточный въезд в Париж. У крепости было восемь круглых башен высотой около 24 метров, соединённых толстыми стенами; её окружал ров. По мере того как город разрастался вокруг Бастилии, она утрачивала военное значение.

С XVII века, особенно при кардинале Ришельё, Бастилия стала государственной тюрьмой. Людей отправляли туда по «леттр де каше» — скреплённому печатью письму с подписью короля, предписывавшему заключить человека без суда. Среди заключённых были писатели, обвинённые в нападках на правительство, религиозные инакомыслящие, участники придворных скандалов, а иногда и молодые дворяне, которых заключали по просьбе их семей. Писатель Вольтер в молодости дважды находился в Бастилии, а загадочный узник, известный как Человек в железной маске, умер там в 1703 году.

Жизнь в Бастилии часто была не столь ужасной, как гласила легенда. Историки, изучившие тюремные документы, показали, что при Людовике XVI заключённых было мало, сроки содержания нередко были короткими, а состоятельные узники могли привозить мебель и книги. Но главное заключалось в секретности: люди снаружи не знали, кто находится в крепости и за что. Именно это сделало Бастилию символом произвола. К 1789 году королевская власть даже обсуждала её снос; в день штурма в ней содержалось всего семь заключённых.

В 1789 году Франция переживала тяжёлый кризис. Государство оказалось на грани банкротства, отчасти из-за огромных расходов на войны, в том числе на поддержку Американской революции. Налоговая система была несправедливой: духовенство и значительная часть дворянства платили гораздо меньше простых людей. Неурожай 1788 года и суровая зима подняли цену хлеба — основной пищи бедняков — до самого высокого уровня за многие десятилетия.

Чтобы найти выход, Людовик XVI созвал Генеральные штаты — старое собрание представителей трёх сословий: духовенства, дворянства и всех остальных. В мае 1789 года оно собралось в Версале впервые с 1614 года. В июне депутаты третьего сословия объявили себя Национальным собранием, а 20 июня принесли Клятву в зале для игры в мяч: не расходиться, пока у Франции не появится конституция.

Казалось, король уступает. Но одновременно в район Парижа и Версаля стягивали около 20 тысяч или более королевских солдат, многие из которых служили в иностранных полках французской армии. Затем, 11 июля, Людовик отправил в отставку популярного министра финансов Жака Неккера. Когда 12 июля весть дошла до Парижа, многие решили, что король готовится силой распустить Собрание и подавить город.

В воскресенье, 12 июля, толпы собрались в садах Пале-Рояля. Выступавшие там ораторы, в том числе молодой журналист Камиль Демулен, призывали парижан взяться за оружие. По улицам несли бюсты Неккера. В саду Тюильри королевская кавалерия под командованием принца де Ламбеска столкнулась с толпой, а некоторые солдаты Французской гвардии вступили в бой с королевскими войсками. Ночью подожгли многие таможенные заставы на окружавшей Париж стене: горожане ненавидели их за сбор пошлин с товаров, ввозимых в город.

13 июля парижские выборщики — люди, избравшие городских депутатов в Генеральные штаты, — создали в Отель-де-Виль (ратуше) постоянный комитет и учредили гражданскую милицию для поддержания порядка и защиты города. Монастырь Сен-Лазар разграбили в поисках зерна. Все искали оружие.

Утром 14 июля огромная толпа отправилась в Дом инвалидов, военный госпиталь, и захватила около 30 тысяч мушкетов и несколько пушек. Королевский командующий в Париже барон де Безенваль, чьи войска стояли поблизости, на Марсовом поле, не вмешался: он сомневался, что солдаты выполнят приказ стрелять в народ. Получив мушкеты, но не найдя пороха, люди направились к Бастилии.

Гарнизон Бастилии под командованием де Лоне насчитывал около 80 инвалидов — ветеранов, уже не годных к строевой службе, — и примерно 30 швейцарских гренадеров, присланных в подкрепление. В первой половине дня губернатор принял делегации городского комитета. Свидетельства расходятся в том, кто первым открыл огонь после падения подъёмного моста; быстро распространилось убеждение, что защитники намеренно заманили толпу в ловушку. Исход боя решило прибытие Французской гвардии с пушками. Её вели, в частности, Пьер-Огюстен Юлен и Жакоб Эли. По некоторым сообщениям, де Лоне угрожал взорвать пороховой погреб, прежде чем его солдаты убедили его сдаться.

Люди, взявшие Бастилию, не были случайной толпой. После событий городские власти составили списки «победителей Бастилии» (vainqueurs de la Bastille), которым Национальное собрание оказало почести. Историк Джордж Рюде изучил эти списки в книге «Толпа во Французской революции» (1959). Он обнаружил, что большинство составляли трудящиеся из соседних кварталов: ремесленники и подмастерья — плотники, краснодеревщики, слесари и сапожники. Многие жили в предместье Сен-Антуан, районе мебельных мастерских рядом с крепостью. Среди участников были также лавочники, солдаты и немного состоятельных горожан.

Работа Рюде была важна потому, что прежде авторы — и противники, и сторонники революции — изображали толпу стереотипно: либо как преступников и бродяг, либо как отвлечённый героический «народ». Историки общества попытались выяснить, кем участники были на самом деле, чего хотели и почему действовали. Их исследования указали на близкие людям практические заботы: цену хлеба, страх перед войсками и защиту своего района. Эти заботы сочетались с новым политическим языком, говорившим о нации и её правах.

Женщины играли в боях 14 июля меньшую роль, чем в некоторые последующие дни революции, например во время похода на Версаль в октябре 1789 года. Тем не менее они были среди собравшихся, передавали новости и помогали ухаживать за ранеными.

С военной точки зрения Бастилия не имела большого значения, но её падение стало решающим политическим событием. Король понял, что не может положиться на армию при попытке вернуть Париж. 15 июля он явился в Национальное собрание и объявил об отводе войск. Согласно известному рассказу, узнав о событиях от герцога де Ларошфуко-Лианкура, Людовик спросил: «Это бунт?», а герцог ответил: «Нет, государь, это революция». История известна по более поздним свидетельствам, и точная формулировка может быть недостоверной, но она передаёт, как быстро современники осознали перемены.

В Париже появилась новая власть. Астроном Жан Сильвен Байи стал мэром, а маркиз де Лафайет, герой войны за независимость США, возглавил новую Национальную гвардию. Неккера вернули на должность. 17 июля король посетил Париж и принял кокарду красного и синего цветов города; позднее к ним добавили белый цвет монархии, образовав триколор.

Весть разошлась по всей Франции. Во многих городах сходные «муниципальные революции» сменили прежние власти. В деревне слухи о заговорах аристократов и разбойничьих шайках вызвали панику, известную как Великий страх. Крестьяне нападали на господские дома и сжигали записи о феодальных повинностях. Чтобы успокоить деревню, в ночь на 4 августа 1789 года Собрание отменило многие феодальные привилегии, а 26 августа приняло Декларацию прав человека и гражданина. Некоторые братья короля и влиятельные придворные покинули Францию — так началась эмиграция дворянства.

Разбирать Бастилию начали почти сразу. Строительный подрядчик Пьер Франсуа Паллуа организовал работу сотен рабочих, и через несколько месяцев крепость почти исчезла. Паллуа также умел привлекать внимание публики. Он велел вырезать из камней небольшие модели Бастилии и разослать их по департаментам Франции, а из её камня и железа изготовлял на продажу медали, чернильницы и другие сувениры. Крепость превратилась в реликвию свободы, которую можно было выставить дома или в ратуше.

В 1790 году Лафайет отправил главный ключ от Бастилии Джорджу Вашингтону в знак связи Американской и Французской революций; ключ до сих пор висит в усадьбе Маунт-Вернон в Виргинии. Брошюры, гравюры и пьесы рассказывали о скелетах в подземельях и орудиях пыток — многое в этих рассказах было выдумано или преувеличено. Переиздавали и широко читали более ранние воспоминания узников, например «Мемуары о Бастилии» Симона Никола Анри Ленге (1783), и истории знаменитого беглеца Латюда.

14 июля 1790 года, в первую годовщину взятия Бастилии, Праздник Федерации собрал на Марсовом поле в Париже национальных гвардейцев со всей Франции. В присутствии короля они принесли клятву единства. Почти столетие спустя Третья республика законом 1880 года установила 14 июля национальным праздником. Дата была выбрана так, чтобы допускать разные толкования: республиканцы могли отмечать штурм 1789 года, а умеренные — мирный праздник национального единства 1790 года.

На месте крепости появилась площадь Бастилии. В её центре стоит Июльская колонна, посвящённая другой революции — Июльской революции 1830 года. Линии брусчатки обозначают часть контура старой крепости, а при строительстве Парижского метро обнаружили некоторые остатки её фундамента. Неподалёку в 1989 году, к двухсотлетию революции, открылась Опера Бастилии.

За пределами Франции известие вызвало и воодушевление, и тревогу. В Великобритании политик-виг Чарльз Джеймс Фокс написал, что это величайшее и лучшее событие в мировой истории. Эдмунд Бёрк в книге «Размышления о революции во Франции» (1790), напротив, предупреждал, что выступление революции против традиций приведёт к беспорядку и тирании. Томас Пейн ответил Бёрку книгой «Права человека» (1791). Их спор повлиял на формирование современной либеральной и консервативной мысли.

В германских государствах такие писатели, как Клопшток, поначалу приветствовали революцию. Рассказывают, что молодые философы Гегель и Шеллинг отмечали её, когда были студентами в Тюбингене. Во время террора 1793–1794 годов многие из первых сторонников разочаровались в революции. В Америке новости усилили споры о правах, которые затронули и французскую колонию Сан-Доминго. Там свободные цветные жители, а с 1791 года и порабощённые люди потребовали распространить на них обещания революции.

Для позднейших революционеров во всём мире — от Европы 1830 и 1848 годов до антиколониальных движений XX века — «взять Бастилию» стало распространённым образом свержения несправедливого порядка. В то же время сторонники консервативных взглядов прежде всего вспоминали насилие, последовавшее за событиями 14 июля. Эта дата всегда оставалась предметом споров.

О событиях 14 июля сохранилось необычно много свидетельств: протоколы собраний парижских выборщиков в Отель-де-Виль, донесения королевских чиновников и армейских офицеров, позднейшие показания участников, добивавшихся признания «победителями Бастилии», уцелевшие архивы самой крепости, газеты и многочисленные мемуары. Разбросанные толпой архивы Бастилии частично собрали; теперь большая их часть хранится в Библиотеке Арсенала в Париже. Многие документы появились после события и служили определённой цели: участники хотели получить награды, защитники — оправдаться, журналисты — повлиять на общественное мнение. Поэтому остаются неясными такие подробности, как то, кто выстрелил первым, собирался ли де Лоне стрелять по участникам переговоров и сколько людей находилось у крепости.

Жак Годшо в книге «Взятие Бастилии» (1965) подробно восстановил ход дня и рассмотрел его в контексте общего кризиса 1789 года. Саймон Шама в книге «Граждане» (1989), выпущенной к двухсотлетию революции, создал яркое повествование, в котором подчеркнул насилие толпы с самого начала событий. Такой подход отражал более широкий отход от объяснения революции преимущественно классовым конфликтом.

Ханс-Юрген Люзебринк и Рольф Райхардт в книге «Бастилия: история символа деспотизма и свободы» (английский перевод вышел в 1997 году) изучили крепость не только как сооружение, но и как образ. Они показали, как задолго до 1789 года воспоминания узников и брошюры превратили Бастилию в узнаваемый символ «деспотизма». Поэтому её захват можно было сразу понять как падение самого деспотизма. После 1789 года гравюры, песни, пьесы и памятные предметы повторяли и распространяли это значение. С этой точки зрения символическая сила события возникла не случайно, а стала результатом десятилетий политического обмена идеями.

Эти исследования не умаляют значения события. Они объясняют, почему небольшой с военной точки зрения эпизод стал важнейшей датой в истории современной Франции. Историки по-прежнему спорят, насколько стихийно действовала толпа и в какой мере ею руководили выборщики и другие организованные группы. Обсуждают и то, как соотнести значение события как победы народного суверенитета с сопровождавшим его насилием.

На протяжении большей части XX века преобладала трактовка, связанная с такими историками, как Жорж Лефевр и Альбер Собуль. Они рассматривали 1789 год как «буржуазную революцию», в ходе которой набиравший силу средний класс при поддержке городских рабочих и крестьян сверг феодальный порядок. При таком подходе 14 июля стало моментом, когда народные слои Парижа вступили в революцию и спасли Национальное собрание от подавления королевской властью.

С 1950-х годов историки «ревизионистского» направления, прежде всего Альфред Коббан, а позднее Франсуа Фюре, оспаривали такое социальное объяснение. По их мнению, ход революции лучше объясняют политика, идеология и новый язык народного суверенитета, чем чётко разграниченные классовые интересы. Фюре считал, что революционная логика, приведшая к террору, присутствовала с самого начала. Критики отвечали, что такой подход недооценивает реальное давление войны, контрреволюции и голода.

С 1980-х годов исследования политической культуры и памяти, в том числе коллективный проект Пьера Нора «Места памяти», изучают, как значение 14 июля менялось в разные эпохи: сначала это был революционный праздник, при Реставрации его перестали отмечать, Третья республика возродила его, затем он стал днём военного парада, а к двухсотлетию 1989 года получил новые толкования. Разные политические силы во Франции до сих пор помнят эту дату по-разному. За пределами страны её иногда воспринимают прежде всего как праздник свободы, а иногда — как начало революционного насилия. Понимание события требует учитывать эти разные взгляды.